Заключение


Повседневность — микрокосм человеческой жизни. И, как всякий космос, она бесконечна, неисчерпаема. Познание ее также бесконечно. То, что сделано в настоящем исследовании, — очерк становления проблематики повседневности в современном гуманитарном знании, анализ основных структурных элементов пространства повседневности в их исторической эволюции — лишь первый шаг на пути создания полной картины исторического развития повседневности в европейской культуре от античности до XXI в. Картины, в которой основные этапы такого развития должны быть прописаны более детально и основательно, картины, в которой пространство повседневности будет сопряжено со временем, в которой пространственно-временной континуум повседневной жизни будет наполнен вещами и событиями, — в соответствии с той системной теоретической моделью повседневности, которая предложена в настоящей работе.
В заключение выскажу несколько общих соображений, подводящих итог проведенного исследования и касающихся тенденций исторического развития повседневности, а также особенностей и характера повседневной жизни ХХ в.
Повседневная жизнь как культурно-значимый феномен является открытием науки ХХ в. Пик научного интереса к повседневности приходится на последнюю треть ХХ в. Вторая половина прошлого столетия и, особенно, — последняя его треть — время, когда складывается и обретает зрелые формы новый исторический тип повседневности. Бурное развитие междисциплинарного повседневноведения можно рассматривать и как ответ на куль-турно-исторический вызов обыденности, "восстание возвышающейся обыденности" в ХХ в. (В. П. Козырьков), и как интегральную часть новой повседневности, ее теоретическое обоснование. Озабоченность повседневностью — признак глобальной смены ее исторических типов, прихода новой повседневности, которая становится доминирующей, нуждается в идео-логическом обосновании и поддержке, требует теоретического осмысления. Новая повседнев-ность, приковав к себе внимание значительной части современного гуманитарного знания, тем самым заявила о своих притязаниях на культурную значимость, на ту нишу, которая традиционно принадлежала высокой культуре (Г. С. Кнабе). И у этих притязаний есть основания.
Современный быт в его материальных проявлениях, как частный, так и, тем более, общественный, становится и в значительной степени уже стал науко- и промышленно-технологически емким. Все слагаемые быта базируются на новых и новейших технико-техно-логических разработках, неразрывно связанных с наукой. Работа, учеба, воспитание детей, хранение и приготовление пищи, профилактика и лечение болезней, ежедневные перемещения в пространстве и проч. зиждутся и функционируют в высокотехнологичной, научнофунди-рованной среде. Все большую роль в повседневной жизни играют электронные СМИ и средства связи, компьютеры. Утверждение нуклеарной модели семьи и принципа "одно жилище (дом, квартира) — одна семья", высокая механизация и автоматизация частного быта и развитие индустрии услуг позволили значительно сократить затраты времени и труда на ведение домашнего хозяйства, увеличить долю свободного времени, значительная часть которого тратится на образование, любительское творчество, "потребление" искусства (в том числе смежных с искусством: художественно-промышленных, художественно-спортивных и т. п. форм).
Основанием для выделения второй половины, а особенно — последней трети ХХ в., как эпохи господства нового исторического типа повседневности является также и то, что именно в это время в евроамериканской культуре (в том числе и в СССР, а после его распада в 1991 г., — в СНГ) осуществляется переход к массовому (в перспективе — всеобщему) высшему и непрерывному, продолжающемуся после высшего, образованию. Оно становится уделом не только правящей и духовной элиты, но и большей части рядовых граждан, что окончательно утверждает научную картину мира в качестве доминирующей в ментальных структурах повседневности. Думаю, есть основания утверждать, что современная повседневность представляет собой первый исторический тип повседневности, мировоззрен-ческой основой которой является не традиционная мифологическая и религиозная, а научная картина мира. Если принять, что мифологически-религиозная мировоззренческая модель была господствующей ментальной метасистемой, семиотическим метатекстом повседневной жизни большей части населения Европы до начала, а в СССР до середины ХХ в., то культурно-историческая значимость ее отхода на второй план и выдвижения на первый научной модели мира становится особенно очевидной.
Конечно, "научная фундаментализация" повседневной жизни и ориентация на науку ментальных структур повседневности вовсе не означает совпадения, содержательного и структурного подобия обыденного и научного мышления, что было показано в свое время представителями феноменологической социологии. Главное, однако, что зафиксировали феноменологи, это отделение повседневной ментальности от других ментальных миров: от мира фантазии, сна, душевной болезни, детской игры, искусства, религии (о взаимоотношениях с наукой уже была речь). Духовно-интеллектуальная жизнь повседневности второй половины ХХ в. обрела относительную автономность и замкнутость, какой никогда прежде не имела. Постоянное божественное (а чаще дьявольское и всякой нечистой силы) вмешательство в повседневную жизнь, обращение к сновидениям за руководящими указаниями, общение с душами умерших и другие парапсихологические и магические практики были выведены за пределы виртуального пространства повседневности, по крайней мере, в ее стандартной, господствующей современной модели.
Повседневная жизнь стала трезвой, прозаичной и прагматичной. Она начала претендовать на статус доминирующей, высшей реальности, поверяющей собой все остальные миры (мечты, сна, религии и т. п.). Претензии эти, однако, оказались чрезмерными.
При всем том, что повседневность перестала осознаваться как противоположность, обратная сторона подлинного бытия, ее перемещение на вершину иерархической пирамиды жизнепроявлений современного общества не состоялось. Во всяком случае, пока не состоялось. Конечно, увеличение удельного веса научного знания в культуре, развитие светского образования, утверждение буржуазных ценностей жизни (личности, свободы, приоритета частной жизни и проч.) делают повседневность все более самодостаточной и самоценной, но до уровня подлинного бытия, дающего масштаб и критерии оценки всяким иным явлениям жизни даже в ХХ в., ей далеко. Культурный локус повседневности по-прежнему определяется наличием высшей по отношению к ней реальности.
Если в традиционной культуре высшая, подлинная реальность принадлежит сакральному времени-пространству мифа, а повседневность обретает форму и смысл, статус бытия, хотя и профанного, лишь будучи соотнесенной с мифом посредством обряда и ритуала, то, начиная с эпохи Возрождения, по мере секуляризации культуры, функции структурирования и ценностного ориентирования повседневности переходят к искусству и науке. Мифологизация повседневности уступает место ее артизации и сциентизации. Мифологическое программирование повседневной жизни (термин Т. В. Цивьян) сменяется ее художественным и научным программированием. При этом изначальная и многовековая связь искусства с мифом и религией, с одной стороны, и присущая обыденному сознанию мифологичность, — с другой, делает замену традиционного мифа и религии искусством органичной и незаметной, само собою разумеющейся.
Замена программирующих повседневность идеологических систем происходит одновременно со сменой типов повседневности. Переориентируясь на искусство и науку, повседневная жизнь развивает по отношению к ним встречную активность. В традиционной культуре обряд и ритуал, приобщая повседневность к мифу, тем самым рождают ее, дают ей жизнь и смысл. В европейской культуре, начиная с Нового времени, искусство и наука уже не играют по отношению к повседневности роль системы, вызывающей ее из небытия. Начавшийся процесс десакрализации культуры отменяет необходимость постоянного сакрального санкционирования повседневности. Хотя рудименты такого санкционирования живы до сих пор в магических практиках, приметах, этикете, ритуализованных формах поведения. Вариантом "высшего программирования" повседневности остается также использование искусства как "кодирующего устройства культурного поведения" (Ю. М. Лотман), когда поведение человека в быту уподобляется поведению литературного или сценического персонажа, как это имело место в культуре Романтизма. Типичным же становится обращение повседневности к искусству с целью осознания и закрепления своей самодостаточности, возвышения собственного статуса. Повседневность обращается к искусству как к зеркалу, в котором она может увидеть свое отражение, как к образной системе, с помощью которой она может быть осмыслена. Потребность такого запечатления и осмысления рождает соответствующие жанры (натюрморт, бытовая картина, реалистическая повесть и роман и т. п.) и целое — реалистическое — направление в искусстве.
Однако искусство является не только особой субстанцией для запечатления повседневности. Оно также активный участник повседневной жизни, организующий и украшающий ее. В бытовой живописи голландцев там, где действие разворачивается в интерьерах бюргерского жилища, искусство выступает также как существенная — в виде картин на стенах, музыкальных инструментов, музицирующих персонажей — часть повседневной жизни. Искусство и художник в обмирщенном мире буржуазной культуры берут на себя заботу привнесения в мир (в данном случае — в мир повседневности) красоты, бывшую прежде прерогативой божественного промысла. Особенно остро необходимость участия художника в эстетической организации среды обитания обозначилась в XIX в., когда именно искусство и художник: архитектор, мастер прикладного искусства, призваны были спасать городскую среду обитания европейцев, интерьеры и предметный мир повседневности от уродующих последствий промышленной революции XIX в. За сто лет своего существования, начиная с деятельности Д. Рёскина и У. Морриса (ее расцвет приходится на 70-е — 80-е гг. XIX в.), дизайн в содружестве с архитектурой радикально изменил предметно-пространственную среду обитания человека. В ХХ в. главным специалистом по эстетизации повседневности становится дизайнер.
Культурный реванш повседневности, начавшийся после Второй мировой войны и особенно активизировавшийся в последней трети ХХ в., несомненно, генетически связан с "восстанием масс", демократизацией и массовизацией культуры, о которой писал в 20-е гг. прошлого столетия Х. Ортега-и-Гассет. И именно массовая культура в таких ее составляющих как массовое искусство, дизайн, в значительной мере в него интегрированный, СМИ, особенно электронные в последней трети ХХ в., определяют современную повседневность в ее материально-предментных и духовных проявлениях.
Всесторонее исследование повседневности, в том числе современной, только начинается. Впереди — новые факты и обобщения, новые открытия.
<< |
Источник: В. Д. Лелеко. ПPOCTPАНCTВO повседневности В ЕВРОПЕЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ. 2002

Еще по теме Заключение:

  1. , губернская прокуратура пришла к заключению, что подавляющее число заключенных, содержащихся под стражей, приходилось на бедняков из
  2. 1. Коммерческая организация свободна в выборе способа заключения договора. "Приглашение делать предложения" не является разновидностью торгов на право заключения договора Дело N А40-7464/07-55-74 Арбитражного суда г. Москвы
  3. 77. Структура и содержание обвинительного заключения по уголовному делу. Решения прокурора по делу, поступившему к нему с обвинительным заключением
  4. Заключение эксперта
  5. 9. Момент заключения договора
  6. 2. Заключение брака
  7. § 4. Заключение договоров
  8. АНАЛИЗ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  9. § 2. Заключение брака
  10. 37. заключение брака.
  11. § 2. ЗАКЛЮЧЕНИЕ БРАКА
  12. Статья 19 Рассмотрение обвинительного заключения
  13. 7.4. Оценка заключения эксперта
  14. 1. Понятие заключения договора
  15. Дополнение 1 Заключение Область научного и практического использования открытия Дополнение 1. Заключение. Область научного и практического использования открытия14
  16. 3.1.1. Обязательное заключение договора
  17. ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  18. 5. Заключение договора в обязательном порядке
  19. Заключение эксперта