4.1. Человек и власть: социокультурный контекст XX в.

Немалое место в раскрытии феномена человека имеет стремление индивида к власти и подчинение ей. Заслуживает внимания кратическое поведение человека в социокультурном контексте нашего века, когда функционировали и функционируют различные модели .государственного устройства. Именно в рамках этих устройств (монархических, тоталитарных и демократических) властное поведение человека определяется совокупностью социопсихических и социокультурных факторов. И здесь не обойтись без рассмотрения феномена власти в традиционной оппозиции “Восток — Запад”, что поможет составить более адекватную картину кратического поведения индивида.

Дилемму “Восток — Запад” можно осмыслить в рамках синтеза двух идей. Первая красной нитью проходит через всю историю восточной мысли и состоит в отрицании значимости “Я”. Ярким примером осуществления этой идеи является тысячелетняя история Китая с его конфуцианской идеологией. “Учение конфуцианцев и легистов отражали имманентно присущие китайскому обществу черты, склонность к традиции и одновременно к тотальному контролю, а также использование в деятельности государственного аппарата правового обычая и писаного закона... Конфуцианство, а не легизм стало официальной идеологией образовавшейся централизованной бюрократической империи” [1]

Понятно, что конфуцианское учение о человеке, обществе и государстве интерпретировалось по-разному в зависимости от требований времени и социально-политических симпатий того или иного мыслителя или общественного деятеля (консервативных бюрократов или реформаторов и революционеров). Одни стремились сохранить традиционную культуру с ее идеей о полном подчинении отдельной личности государству, другие настаивали на создании новой культуры, отвергавшей приоритет “большого Я” (государства) над “малым Я” (личностью). Новейшие исследования с историко-культурных позиций признают личностью ученого-чиновника, который испытывал трагическую раздвоенность из-за несоответствия социальной действительности конфуцианской доктрине [2].

Для западного мышления эмоциональная ценность “Я” просто напросто подразумевалась. Восточный идеал человека как зрелого существа означает вовлеченность субъекта в мир объектов и отсечение собственного “Я”, тогда как западный идеал зрелого индивида акцентирует внимание на его максимальной защищенности от эмоционального влияния объективного мира [3]. Зрелость индивида предполагает его социализацию, культуру и знаковую репрезентацию (“конструирование” реальности - объективной и субъективной). Знаковая репрезентация объекта, трансляция его эмоциональной значимости предстает перед европейцем как эстетический феномен, относится чуть ли не полностью к сфере искусства и противостоит практическому бытию.

Вторая традиционная идея - в рамках восточного мировоззрения, миропонимания и мироощущения эстетическое начало вписано в повседневность. Это сформулировано еще Ф. Нортропом: Восток есть эстетический, Запад - теоретический феномен [4]. Однако он не сумел сделать решающего шага для разграничения Востока и Запада в качестве альтернативных цивилизаций (или системных образований). Если на Западе эстетическое противоположно практическому, то на Востоке (особенно у китайцев и японцев ) рациональное лежит в основе эстетического, благодаря чему достигается мотивационное взаимопонимание участников социального взаимодействия и строится “система” [5].

Одним из важнейших элементов в конструировании “системы” является феномен власти: он по-разному выглядит в рамках западной (теоретической) и восточной (эстетической) цивилизации. Известно, что для описания эмоциональной значимости власти употребляется понятие “харизма”. В теологической и социологической (веберовской) интерпретации это понятие выступает сугубо западным и связано с легитимизацией претензий на власть (оно предполагает ответ на вопрос: “на каком основании?”). Культурный (эмоциональный) фактор признания власти на Востоке -это не легитимизация, а эстетизация фигуры властителя. Легитимизация связана с нормативными идеями, именно они характеризуют мотивационную структуру, или системную сущность, западной цивилизации. Иными словами, речь идет об осознании человеком своей вовлеченности в круг нормативных идей (нормы и оценки); на них построен дискурс. Тот же синтоистский миф не имеет нормативных импликаций, чтобы аргументировать права императора на власть. Он возвеличивает фигуру правителя откровенно сказочными средствами, отсекая всякое критическое отношение к нему. Для понимания кратического поведения человека существенно не только вышесказанное, но и то, что западный социальный порядок эгалитарен, восточный - иерархичен.

Социокультурные (и социопсихические) факторы именно Востока в свое время породили социальную мегамашину в Древнем Египте, Шумере и других сакральных цивилизациях. Для нее характерно пренебрежительное отношение ко всем “Я” в сфере государственной власти, кроме одного. Л. Мэмфорд подчеркивает, что именно благодаря функционированию этой механической системы произошло возвеличивание личности, хотя и на уровне правителя: “Парадоксальным образом монополия власти принесла с собой монополию личности, ибо только царь был наделен всеми атрибутами личности, как инкорпорированными в общинной группе, так и теми, которые, по-видимому, как раз в эту эпоху, и начали медленно зарождаться в человеческой душе, проклевывавшейся теперь сквозь социальную скорлупу, в которой проходило ее эмбриональное существование. На этой, самой ранней, стадии личность и власть выступают нерасчлененными: обе были сосредоточены в царе. Ибо только суверен мог принимать решения... и добиваться коллективных успехов, которые прежде были не то что недостижимы — немыслимы... важно отметить возвеличивание...” [6]. Это самовозвеличивание характерно и для вождей XX в. типа А. Гитлера и И. Сталина, ибо социальная “мегамашина” возродилась в Новое время.

В своей работе “Переоткрытие мегамашины” Л. Мэмфорд отмечает, что о возрождении и расширении не могло быть и речи в конце прошлого столетия, что первый намек на появление новой мегамашины зафиксирован после первой мировой войны - это возникновение тоталитарных государств в России и Италии [7]. Формой фашистских и коммунистических диктатур была однопартийная организация самозванной революционной “хунты”, возглавляемой вождем, представляющим собой инкарнацию древнего царя с его божественными правами. Это — безжалостный диктатор (Ленин), демонический фюрер (Гитлер) и кровавый тиран (Сталин), провозгласившее незаконную власть неограниченных размеров. Эта доктрина была такой же старой, как государство Фразимаха в платоновской республике, чей прототип старше на тысячи лет.

По мнению Л. Мэмфорда, возрождение социальной мегамашины проходило 3 стадии:

- Первая стадия отмечена французской революцией 1789 г. Хотя эта революция уничтожила традиционную монархию, она восстановила в еще большей власти ее абстрактного двойника, национальное государство, которое в соответствии с руссоистской псевдодемократической теорией договора обладало такой властью, что ей позавидовали бы короли.

- Вторая стадия приходится на вторую мировую войну, хотя многие предварительные шаги были сделаны Наполеоном Бонапартом и продолжены прусской военной автократией во главе с Бисмарком после франко-прусской войны 1870 г.

Эта стадия включала в себя добровольную службу студентов и ученых в государственной армии, задабривание рабочего класса всеобщим избирательным правом, народным начальным образованием, пенсиями по старости— все то, что Наполеон, несмотря на свою высокую оценку права, науки и унифицированного воспитания, не смог осуществить в полной мере.

Перед второй мировой войной обозначились основные черты новой мегамашины. Даже нации, уже достигшие крупных успехов в области политической свободы, подобно Англии и США, ввели воинскую повинность, а ученые разрабатывали все более разрушительное оружие - тринитро-толуоловые бомбы, отравляющие газы, чтобы одержать “победу”. Коллективная власть никогда еще не обладала такой мощью, ибо она использовала технические достижения для информационного воздействия на массы (радио весьма эффективно наряду с прессой служило государству). В целом все это усилило мощь мегамашины, имеющей материальную силу и военную дисциплину.

- Третья стадия возрождения социальной мегамашины охватывает вторую мировую войну. Этому способствовало воскрешение первоначального (эпохи древнеегипетских пирамид) механизма как абсолютной военной диктатуры. Эта мегамашина свою классическую форму приняла в России и Германии, менее жесткие черты ей были присущи в виде фашистских диктатур Италии, Турции, Греции и некоторых государств в Латинской Америке. Вместо обожествленных монархов, получивших мандат от неба, здесь теперь появился вульгарный двойник - дьявольская власть, применяющая пытки н истязания, массовое уничтожение Людей и тотальное разрушение респектабельных профессий, т.е. профессий высокоинтеллектуального уровня [8].

Именно новая социальная мегамашина показывает, что жажда власти у человека является не меньшей страстью, нежели стремление к богатству (этот тезис подкрепляется современными антропологическими исследованиями). Страсть к власти неизбывна, что объясняет существование механизма ее самовоспроизводства и властного неравенства. Следовательно, имеется и идеология власти, которая стремится обосновать стремление к ней и оправдать связанные с ней страдания множества индивидов. Социальная мегамашина XX в. основана на существовании властного неравенства, опыт ее функционирования (нацистские лагеря и Гулаг) показал, что ее существование подвергается гораздо большей опасности, чем угрозы, порождаемые имущественным неравенством. Вот почему алчущие высшей бесконтрольной власти взяли на вооружение утопию о земном рае (будь это утопическое построение “светлого будущего” или “тысячелетнего рейха”).

За этими утопическими идеологиями скрывается механизм и самовоспроизводство власти и властного неравенства, превзошедшего все, до сих встречавшееся в истории общества. Отечественный политолог А.С. Панарин пишет: “Этот механизм опрокинул цивилизованные принципы разделения властей, в том числе древнейший из них: разделение духовной и политической власти. Большевизм и фашизм восстановили архаичный принцип единства царства, священства и пророчества, когда вождь одновременно выступает и как носитель политической власти, и как жрец — носитель культовых начал, и как “первый теоретик — носитель пророческой идеи. Это теократический принцип воспринимался как архаика уже в Ветхом завете” [9]. Такого рода механизм самовоспроизводства власти и властного неравенства определял и кратическое поведение индивида. Иначе выглядит поведение такого рода в социокультурных и социопсихических условиях демократического общества XX столетия, где индивиды обычно знают механизм функционирования политического режима. Французский социолог Р. Арон в своей книге “Демократия и тоталитаризм” подчеркивает, что “мы не смогли бы жить в условиях той демократии, какая существует во Франции, если бы граждане не ведали о правилах, по которым этот режим действует” [10]. Современное демократическое общество весьма сложно, в нем наблюдаются тенденции к расширению участия человека в управлении социальными процессами (об этом уже говорилось выше).

В конце нашего века новые моменты кратического поведения человека связаны со становлением информационного общества, так как оно требует отбрасывания иерархической структуры власти. По мнению Дж. Нэсбитта, для информационной цивилизации иерархическая структура не годится, ибо она задерживает поток информации. Централизованные институты власти должны поэтому уступить место децентрализованным, связанным между собой неформальными отношениями и структурами. Неспособность иерархий разрешать общественные проблемы заставила людей подумать о другой структуре — так возникла идея “ячеек”. Классический образец такой структуры дали женское, экологическое и антивоенное движения. “Ячейки создаются, — отмечает Дж. Нэсбитт, — чтобы укрепить самопомощь, обмениваться информацией и объединять ресурсы, чтобы увеличивать производительность труда и улучшить его условия. Структура ячеек призвана ускорить поток информации, усилить ответственность и повысить эффективность энергии” [11].

Дж. Нэсбитт считает, что создающиеся повсеместно ячейки самого различного характера призваны компенсировать ослабление традиционных ячеек — семьи, церкви, соседской общины. В будущем менеджмент станет как бы цепью ячеек, связь между которыми исключает субординацию. В качестве примера можно привести “Интелкорпорейшн” - ведущую компанию в области производства полупроводников, где уже не существует иерархической структуры. Здесь рабочие могут иметь несколько различных начальников; функции сбыта и контроля качества осуществляет коллегия; компанией руководит триединый орган высших администраторов, в который входят внешний директор, специалист по Долгосрочному планированию и директор, представляющий компанию. Хотя решения принимаются этим органом, в их обсуждении на равных участвуют все сотрудники. При такой структуре небольшие группы талантливых людей могут сами руководить своей работой и достигать поразительных результатов. Решающим в их успехе является человеческий фактор, более свободный режим работы, ориентированный на интересы персонала, включая доступный для индивидов в течение всего рабочего дня бассейн и т.д. Однако такой неформальный стиль возможен лишь при жестком контроле над издержками, качеством продукции и т.д., осуществляемом компьютерами. В результате менеджеры все свое внимание могут уделять людям и компания не испытывает недостатка в самом квалифицированном персонале.

Такого рода ячейки позволяют личности проявить свой творческий потенциал, способствуя повышению ее ответственности. Дж. Нэсбитт пишет в связи с этим следующее: “Оказавшись на уровне личности, можно построить сообщество, свободную ассоциацию отдельных людей. В сообществе тоже спрятаться негде. Каждый знает, кто вносит вклад, а кто нет. Отдельные личности стремятся к сообществу; те, кто хочет избежать ответственности, часто прячутся в коллективе” [12]. Таким образом, традиционные методы решения проблем постепенно уступают место новым подходам к отношениям “господство — подчинение” между индивидами. Иными словами, кратическое поведение человека меняется вместе с социокультурными контекстом, определяясь становлением информационной цивилизации.

<< | >>
Источник: Поликарпов B.C., Поликарпова В.А.. ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА - ВЧЕРА И ЗАВТРА. Ростов-на-Дону,1996. - 576 с.. 1996

Еще по теме 4.1. Человек и власть: социокультурный контекст XX в.:

  1. Социокультурный контекст акмеологического познания
  2. Лекции 21-23. Экономическое развитие пореформенной России в контексте модернизации и его социокультурные последствия
  3. ПОЖИЛОЙ ЧЕЛОВЕК КАК СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ ТИП1
  4. 4. Самоактуализация в контексте жизненного пути человека.
  5. Однако, подчеркнем еще раз, в рассматриваемом нами правозащитном контексте понятия «права человека» и
  6. 6. "Акме" в контексте развития индивидуальности человека
  7. 3. "Акме" в контексте жизненного пути человека
  8. 5. "Акме" в контексте индивидуального развития человека
  9. О человеке, который коммендируется под власть другого
  10. Тема 1. Социокультурные предпосылки русской социологии
  11. 31.Социокультурные виды девиаций.