§IV БОГОИЗБРАННЫЕ ИЗГНАННИКИ

Определенную опасность для дальнейшей судьбы цивилизации и культуры наряду с мистическим фанатизмом современного терроризма представляет собой и иудаистский фанатизм, что обусловлено рядом причин. Прежде всего следует учитывать тот немаловажный факт, что сам иудаизм является не только религией, но и образом жизни, стилем поведения, мировоззрением евреев. Иудаизм со своим строгим монотеизмом неразрывно связан с национальной судьбой «богоизбранного народа», в иудаизме (как и в христианстве) функционируют гуманистический и авторитарный принципы, последний же и выражается в религиозном фанатизме [1].

Выше уже подчеркивалось, что иудаизм относится к догматическим монотеистическим религиям с присущими им нетерпимостью, черно-белым видением мира, авторитарностью. Э. Фромм в своей работе «Психоанализ и религия», понимая религию в весьма широком смысле, выделяет гуманистические (даосизм, конфуцианство и др.) и авторитарные (кальвинизм и пр.) религии. В первом случае религиозный опыт представляет собой переживание человеком единства со всем миром на основе мышления и любви, т.е. в центре религии находится он сам и его силы. Во втором случае человек совершенно бессилен, он подчиняется обладающему верховной властью Богу и приносит в жертву жизнь и счастье людей для достижения идеалов типа «жизнь после смерти» или «будущее человечества» [2].

Великолепным примером гуманистической религии служит ранний буддизм - он выступает для человека способом построения себя как личности, Будда как великий учитель и есть тот «проснувшийся», который обрел истину о человеческом существовании. Он излагает свое учение не от имени некой сверхъестественной силы, а разума, и советует каждому человеку использовать свой разум для «просветления», для постижения истины своего бытия. И когда человек сделает хотя бы один шаг на пути к этой истине, он получит возможность жить осмысленно, развивать свой разум и любовь ко всем существам. Только таким образом ему удастся освободиться от оков иррациональных страстей, ведущих к страданиям. Благодаря тренировке тела и духа, отрешению от внешнего мира, человек осознает свои собственные границы и свои собственные внутренние силы. Концепция нирваны как «пробужденного», «просветленного» сознания представляет собой концепцию не беспомощности и повиновения, а развития высших сил человека, согласно которой индивид освобождается от страданий, вызванных внешним миром. Буддизм выступает в качестве учения о любви и заботе по отношению к живым существам, о рациональном понимании мира и культивировании человеческих сил.

Ярким примером авторитарной религии, как уже отмечалось, служит кальвинизм, одна из разновидностей протестантизма. Система кальвинистского мышления была нацелена на формирование у человека полного презрения к самому себе, подчинение ума принципам теологии. В авторитарной религии, где наиболее ярко проявляется религиозный фанатизм, жизнь индивида рассматривается как нечто незначительное, а достоинство человека полагается именно в отрицании его достоинства и силы. Человек здесь - винтик социальной системы, который функционирует для того, чтобы любым способом достичь поставленных целей. Если в гуманистической религии преобладающим настроением является радость, то в авторитарной - страдание и вина, главная же ее добродетель - послушание. Существенным моментом авторитарной религии (она может быть как теистической, так и светской, последняя означает обожествление вождя, нации, класса, партии) выступает полное подчинение человека всемогущему и всезнающему Богу: только в случае его благоволения индивид достигает своих целей. Авторитарная религия декларирует, что повиновение сильной власти представляет собой один из путей, благодаря котором человек «избегает чувства одиночества и ограниченности» [3]. Индивид теряет независимость и целостность, но получает взамен чувство защищенности, так как становится частью некой силы, находящейся за пределам его возможностей. Переплетение элементов авторитарной и гуманистической религии можно обнаружить и внутри одной и той же религии. Такими примерами являются традиции иудаизма и выросших из него христианства и ислама. Об этом свидетельствует сам текст Библии, которая состоит из собственно еврейской Библии (Ветхий завет) и исключительно христианских книг (Новый завет). Евреи членят книги Ветхого завета на Пятикнижие Моисея (Тора), ранние и более поздние книги пророков (Небиим) и остальные книги (Кетубим). В целом еврейская Библия насчитывает 29 книг, важнейшей ее частью является Тора, причем следует учитывать то, что библейский канон формировался на протяжении тысячелетия, несколько веков длился процесс упорядочивания и кодификации Талмуда -комментариев раввинов к Торе. Христиане же делят Ветхий завет на книги сказаний, книги поучений и книги пророков, при этом Пятикнижие Моисея относится к книгам сказаний [4]. Для нас существенно то, что начало Ветхого завета представляет собой классический образец авторитарной религии ~ Бог выступает в качестве абсолютного главы патриархального клана, который породил человека по своему желанию и может уничтожить его в любой момент в зависимости от своего настроения. Широко известно, что Бог запретил человеку вкушать плоды с древа познания добра и зла под угрозой смерти, однако змей, «хитрее всех зверей полевых», говорит Еве: «Нет, не умрете, но знает бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт, 3:4-5). И действительно, бог не покарал Адама и Еву смертью, а изгнал их из Эдема, лишив вечной жизни из-за грехопадения и бросив в пучину страданий, вместе с тем он ставит у Эдема ангела с пламенным мечом, чтобы «охранять путь к дереву жизни».

В библейском тексте вполне четко сказано: грех человека состоит в том, что он восстал против повеления Бога, нарушил его запрет, что именно непослушание, а не греховность, заключенная во вкушении плода с древа познания добра и зла, сделало человека смертным. Ведь человек через падение Адама и Евы стал смертным, яростным и злым, источником и побуждением всех его действий стало добро или зло. Об этом апостол Пава говорил: «Неужели вы не знаете, что кому вы отдаете себя в рабы для послушания, того вы и рабы, кому повинуетесь, или рабы греха к смерти, или послушания Божия к праведности» (Рим. 6:16). Неудивительно, что в дальнейшем развитии христианства главной добродетелью становится познание добра и зла, к чему и стремится человек. В библейских текстах четко просматриваются мотивы отношения Бога к человеку: это забота о своем неизмеримом превосходстве над ним как тварным созданием и пресечение претензий человека на равенство с Богом.

Кардинальный момент в отношениях между Богом и человеком — сказание о потопе. Увидел Бог великое развращение людей, раскаялся в творении человека по образу и подобию своему и решил истребить род человеческий. У Бога не возникало даже вопроса о правомерности уничтожения своих созданий, ведь он сотворил их, они - его собственность. Их развращенность есть «преступление», оно настолько разгневало Бога, что наряду с людьми он решил уничтожить всех животных и растения. Только Ной среди всех грешных людей оказался праведным, поэтому Бог смилостивился над ним и приказал ему построить ковчег, в котором смогли разместиться он со своей семьей и каждой твари по паре. Истребление людей и спасение Ноя с животными после потопа являются произвольными действиями Бога, однако потом отношения Бога и человека резко меняются. Между ними заключается соглашение, согласно которому Бог обещает более не уничтожать земную жизнь, человек обязуется выполнять первую и самую главную библейскую заповедь - не убивать, причем человеческая кровь охраняется Богом: «кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека...» (Быт. 9:6).

С этого момента Бог в своих действиях по отношению к человеку связан принципом уважения к жизни. В случае нарушения этого принципа человеком, Бог может его наказать, когда же Бог окажется виновным в несоблюдении данного принципа, тогда и человек может осудить его.

Таким образом, библейские тексты свидетельствуют об эволюции религии от авторитарного типа (человеку запрещено знать добро и зло, человек либо повинуется Богу, либо становится грешным из-за непослушания) к гуманистическому типу (человек черпает знания о добре и зле, обращается к Богу на основе принципа справедливости и Бог соблюдает этот принцип). Иными словами, в иудео-христианской традиции как бы совмещаются авторитарный и гуманистический принципы. В дальнейшем же развитии иудаизма и христианства эти принципы стали характерны для различных течений этих религий. Необходимо отметить, что в иудаизме авторитарный принцип неразрывно связан с религиозным фанатизмом, который пронизывает эту религию от древности до сегодняшнего дня. Иудаистский фанатизм в принципе ничем не отличается от фанатизма других религий, можно говорить о конкретных его особенностях, вызванных к жизни историческими условиями существования еврейского народа. Так, иудаистский фанатизм с его нетерпимостью, слепой верой в принципы Торы, подобно фанатизму иных религиозных систем, формируется в закрытом мире ортодоксального талмудического иудаизма, ориентированного на готовые принципы, взгляды и традиции. Этот мир порождает и соответствующий тип человеческой деятельности, и отношение к другим людям, ему соответствует и свой тип индивида, аналогичный фанатичному адепту неиудаистских вероучений.

Тип религиозного фанатика - это «догматично-деятельностный» человек, в сознании которого раз и навсегда по полочкам разложены все явления окружающего мира на основе религиозных принципов. Все, что не укладывается в рамки религиозных догматов, воспринимается им как «беспорядок», который необходимо устранить любыми средствами, в том числе и средствами насилия. Такому человеку весьма трудно, иногда невозможно допустить существование чего-то нового, необычного, что выходит за рамки его понимания. Это делает его нетерпимым и агрессивным, причем индивид с догматическим, жестким мышлением может быть кристально честным, однако его мировоззрение окрашивает мир в черно-белый цвет, не допускает многоцветной палитры в подходе к многообразным и сложным явлениям социальной действительности. Для иудаистского фанатика, сформированного на принципах талмудического иудаизма, все люди делятся на евреев, относящихся к «богоизбранному» народу, и «гоев» (презрительная кличка для всех неевреев), отсюда и следует соответствующее отношение к «гоям», как к существам низшего порядка.

Для иудаизма, являющегося национальной религией, в отличие от мировых религий, характерна идея «богоизбранничества», и в этом смысле он ничем не отличается от других национальных религий (выше уже отмечалось, что идея «богоизбранничества» просматривается, например, в японском синтоизме). На основе анализа процесса возникновения идеи «богоизбранничества» советский ученый И.А. Крывелев пришел к выводу, что «израильский народ избрал себе бога из множества сверхъестественных существ, известных религиозной фантазии того времени... Поэтому можно говорить об избранном боге, а не об избранном народе» [5].

Социально-психологическим основанием идеи «богоизбранничества» для древнего иудея служила вера в то, что его Бог сильнее, могущественнее и мудрее других богов. Это удовлетворяло его потребность в чувстве безопасности, в надежде на защиту от врагов и различных жизненных невзгод. Вполне естественно, что религиозная фантазия израильского народа с целью удовлетворения этой потребности и породила монотеистический характер иудаизма. В ряде текстов Второисайи четко выражены претензии бога Яхве на универсальность и единственность: «Я первый и последний, и кроме меня нет бога», «Есть ли бог кроме меня? Нет другой твердыни, никакой не знаю» (Ис. 44:6,8). Тексты, которые позволят исследователям сделать вывод о существовании для евреев единственного бога Яхве, обнаруживаются и у Иеремии, Иезикииля, Аввакума, в псалмах и даже в некоторых местах Пятикнижия. Однако иудаизм, как и христианство, не является строго монотеистической религией.

Монотеизм иудаизма в определенной степени условен и ограничен. С одной стороны, чтобы стать универсальным богом, ветхозаветный Яхве должен быт освободиться от одежд национального Бога евреев и господствовать над всеми народами мира; с другой стороны, Бог, создавший все человечество, выступает в качестве «Бога Израиля». Таким образом, противоречивость иудаизма состоит в фанатической несовместимости его монотеизма с ветхозаветной концепцией «богоизбранности» израильского народа (данное противоречие является типичным для религиозной идеалогии). Более того, это противоречие в силу исторических судеб израильского народа, когда ему пришлось рассеяться практически по всему миру и когда сегодня существует обширная еврейская диаспора, сохранилось и до наших дней. Конечно, оно претерпело некоторые внешние изменения: под влиянием религий других народов представления Ветхого завета были «облагорожены» путем наложения запрета на произнесение имени Яхве (в еврейской Библии его написание сохраняется), а слово «элохим» (нарицательное имя множества богов) заменено просто словом «Бог», обозначающим абстрактного и единственного владыку Вселенной [6].

Концепция «богоизбранничества» все время подпитывалась социальными условиями существования обширной диаспоры евреев, которые способствовали сохранению ими своей определенной этнической обособленности. Известно, что еще в Римской империи был принят ряд законов и мер, направленных на жесткое ограничение экономической и политической деятельности евреев, причем эта тенденция усилилась после превращения христианства в государственную религию. Гонения и притеснения усиливали религиозную и этническую замкнутость евреев на протяжении длительного времени. Они выражались в различных формах антисемитизма, в именно: религиозной, экономической, социальной [7], Действительно, с самого начала возник и развивался религиозный антисемитизм в рамках Римской империи, которая проводила политику ассимиляции, но так как у евреев был сильно развит инстинкт национального самосохранения, римские власти приписывали иудеям физическое уродство (обрезание), чтобы вызвать к ним отвращение.

Известный советский ученый С. Г. Лозинский писал: «Христианство, так сильно пронизанное язычеством, заимствовало у последнего и этот еврейский образ. Но не обладая государственными тенденциями римско-греческого мира, оно окрасило древний антисемитизм, питавшийся ассимиляторско-государственными соками, в религиозный цвет и выставляло евреев как закоренелых врагов Христа, поголовное истребление которых только потому не должно быть проведено в жизнь, что их существование, во-первых, увековечивает совершенное ими преступление (речь идет о распятии Иисуса Христа на кресте. — В. П.), а во-вторых, служит устрашающим примером для тех народов и отдельных лиц, которые упорствуют в своих религиозных заблуждениях и отказываются признавать истинность христианской веры» [9].

Так как христианская религия господствовала в сознании средневекового западноевропейского общества, то в раннем средневековье проявлялся в основном религиозный антисемитизм. Однако плоды этого многовекового воспитания общества в духе антисемитизма проявились позже под влиянием сложившихся социальных и экономических условий в виде социальной ненависти различных европейских народов к еврейскому народу; так появился социальный антисемитизм.

Действительно, начиная с раннего средневековья римская церковь боролась против смешанных браков евреев с не евреями, стремилась изолировать евреев от христиан. Например, III Орлеанский собор (538 г.) запретил появление евреев на улицах в последние дни страстной недели. Своими постановлениями церковь не разрешала евреям нанимать государственные должности (эти постановления выполнялись светскими властями). Необходимо отметить и тот немаловажный факт, что евреям не разрешалось заниматься земледелием; поэтому в раннем средневековье вплоть до середины эпохи Крестовых походов евреи выступали торговыми посредниками между Западом и Востоком, осуществляли купеческую и ремесленническую деятельность внутри Европы. Запрещение евреям владеть землей (хотя такого рода запрет официально никогда не был издан привело к тому, что они были приравнены к «чужим» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Юдофобская деятельность западной римско-католической церкви, взращивающей в народных, массах чувство отвращения и ненависти к народу, распявшему Христа и продолжавшему ненавидеть все христианское в эпоху Крестовых походов, сопровождавшаяся взрывами религиозного фанатизма, положила начало проявлениям социального антисемитизма. Решающую роль сыграли и экономические факторы.

Крестовые походы вызвали массовое передвижение населения Западной Европы в Малую Азию, что потребовало организации переправы крестоносцев на мусульманский Восток на кораблях (следовательно, интенсивно развивалось судостроение), снабжения их продовольствием, а также ввоза в Западную Европу множества восточных товаров. Такого рода товарообмен вызвал к жизни многочисленный христианский торговый класс, которому уже стала мешать широкая деятельность еврейского купечества.

На этой почве конкуренции и появился социальный антисемитизм, который в общем был поверхностным и непродолжительным в торговых центрах Средиземноморья. Однако Крестовые походи привели к усилению товарообмена и развитию денежного оборота не только в Италии, но и в других странах Западной Европы. А так как снаряжение походов крестоносцев стоило больших денег и рыцари вынуждены были обращаться за кредитами к ростовщикам-евреям, закладывая свои земельные владения, то по возвращении из походов возникали сильные трения между кредиторами-евреями и дебиторами-крестоносцами. Понятно, что отношение к евреям в этой ситуации принимало антисемитский характер, подогреваемый религиозным фанатизмом. К тому же дача евреями в кредит денег, чтобы потом получить причитающиеся им проценты, считалась религиозным преступлением. Отказ от платежей не только рыцарей-крестоносцев, но и лиц, не участвующих в Крестовых походах, часто сопровождался еврейскими погромами. Обоснование погромной теории содержится в письме аббата Петра из Клюни французскому королю (1146 г.): «Нужно отобрать у евреев все их деньги, дабы рука христиан, усиленная имуществом евреев, легче могла преодолеть дерзость сарацин» [10]. Осуществлению еврейских погромов в Западной Европе способствовало обвинение иудеев в употреблении христианской крови с ритуальной це1ью, этот прием используется и в XX в.

Положение евреев в Западной Европе начало ухудшаться с начала XIII в., когда в связи с Крестовыми походам! экономическое развитие дало импульс возникновению многочисленного слоя ремесленников, объединившихся в цехи. Ремесленные цехи дорожили своими привилегиями, носили практически замкнутый, кастовый характер, по своему корпоративному духу отрицательно относились к конкуренции и оказались недоступными для евреев. Следовательно, ремесленный труд для евреев стал почти невозможен, для них осталось только одно - заниматься промыслами, связанным! с их религиозной обрядовостью: резники, портные, пекари, обслуживающие нужды своих единоверцев-соплеменников. Недопущенные в цехи евреи стали коробейниками, которые разносили и развозили различные товары по маленьким городам и весям. Но и эта деятельность вызывала у неевреев-ремесленников и мелких торговцев вражду и ненависть, подпитываемую церковными проповедям. Ведь врожденный преступник, распявший Христа и задумавший погубить весь христианский мир, конечно же, стремится разорить ремесленников и мелких торговцев. Таким образом, выросший из недр цехового сообщества социальный антисемитизм, облекался в «благородный» цвет мести богопреступной нации.

Проявление социального антисемитизма со стороны ремесленников и купцов было использованы римской курией и представителям светской власти: под прикрытием религиозного фанатизма экспроприировали богатство евреев. И здесь свою роль сыграла священная инквизиция, которая выдвигала на передний план религиозный момент, тщательно скрывая вполне земные, корыстные стремления. Именно инквизиция, поддержанная светскими властями, не только карала и иудеев, и новообращенных в христианство евреев, но и организовала их изгнание из Испании и других стран Западной Европы . Все это привело к тому, что евреи ушли в Африку и Восточную Европу, а именно: в Польшу, Венгрию и Чехию, где оказалась значительная часть немецкого еврейства (XVI-XVIII вв.), однако и там они не избежали преследований.

Следует отметить, что экспансия евреев в Восточную Европу остановилась на границах Московского государства, традиционная политика которого заключалась в охране православной веры от внешнего влияния. Поэтому иноземцы рассматривались в качестве еретиков и пребывание их в стране сопровождалось различного рода ограничениями: они должны были носить особую одежду, им запрещалось пировать совместно с русским. Естественно, что такая политика распространялась и на евреев, и потому нет оснований говорить о значительном проникновении их в Московское государство. Только в правление Ивана Грозного расширение торговли с иностранными государствам привело к тому, что в страну стали приезжать польско-литовские евреи. Однако отношение к ним было негативное, и когда король Сигизмунд встал на их защиту, то 'Иван Грозный отписал ему следующее: «Занже и в иных государствах, где жиды побывали, и в тех государствах много зла от них делалось, и нам в свои государства жидам никак ездити не велети, занже в своих государствах лиха никакого видети не хотим, а хотим того, чтобы бог дал в моих государствах люди мои были в тишине безо всякого смущенья. И ты бы, брат наш, вперед о жидах к нам не писал» [12]. Вполне понятно, что когда во время войны с Польшей был взят Полоцк, то царь велел всех евреев с семьями утопить в речке.

В Польше того времени (конец XIV - XVI вв. ) еврейство достигло значительных успехов: в его руках находились откуп, банкирская деятельность, чеканка польских монет с еврейскими надписями на них и пр. Вместе с тем, оценка деятельности еврейства в средневековой Польше, во главе которого находился централизованный кагал (еврейская общинная организация) с системой подкагалков, является различной. Ряд авторов подчеркивает насилие евреев над поляками и русскими, достаточно открыть книгу известного ученого Д.Л. Яворницкого «История запорожских казаков» в трех томах (вышла в Петербурге в 1892- 1897 гг., 1 том издан в 1990 г. и Киеве), Н. Аркаса «Историк Украины-Руси» (впервые издана в 1908 г. в Петербурге, последнее издание осуществлено в 1990 г. в Киеве), католического польского епископа Иосифа Верещинского и др., чтобы убедиться в этом.

В этом плане весьма красноречивы отрывки из описаний И. Верещинского о роли евреев в жизни польско-русского края в средние века. «Жиды, - писал он, - очень тягостны нам и нашим подданным. Они выцедили почти все наши имения, они околдовали нас, как цыгане, и заразили своим дыханием, как волки; разоряют нас, как хотят, и всех от низшего сословия до высшего к стыду нашем водят за нос. Разве не жиды через руки армян перетащили все сокровища Речи Посполитой туркам и волохам? Разве не жиды через посредство армян передают чужим народам тайные сведения о делах всего королевства Польского? Ведь на это направляет их талмуд... Разве жиды, вопреки государственном}' праву, не захватывают в свои руки лучшие аренды? Закон запрещает им занимать общественные и государственные должности, на которых они могли бы раздавать приказания христианам; а между тем, владея арендами, они не только повелевают христианами, но и проделывают с ними все, что вздумается, к величайшей для нас обиде. Разве жиды, вопреки государственному праву, не держат в откупе таможен, пошлин, чопового? Разве они, вопреки тому же праву, не держали у себя христианской прислуги? Разве не противоречит сему праву и то, что жиды не хотят ходить в желтых шапках? Даже защитники их сознаются, что не раз испытывали на себе их мошенничества, и все-таки своими ходатайствами способствуют тому, что дела жидовские процветают» [13].

Поскольку же Украина входила в состав Польши, то, как считает Д.Л. Яворницкий, преследование православной веры со стороны католиков, стремление польского правительства к уничтожению казачества, жесточайшая эксплуатация украинцев польскими магнатам! и панами и их «арендаторов-жидов» обусловили страшную, фанатическую вражду запорожских казанов к угнетателям. На Украине в XVI в. существовала поговорка «жид, лях та собака —вipa однака», выражающая чувства и отношения запорожских казаков к ним: резать, вешать, казнить и всячески истреблять ляхов и их арендаторов.

С другой стороны, ряд авторов, например, С.Г. Лозинский в своих работах «Святая инквизиция», «Социальные корни антисемитизма в средние века и новое время», авторы XI тома «История еврейского народа», посвященного прошлому евреев в Польше и Литве, подчеркивает, что «трудно выяснить, действительно ли имели место злоупотребления, приписываемые евреям» [15]. Во всяком случае, несомненно одно, что злоупотребления со стороны евреев меркнут по сравнению с злоупотреблениями, чинившимися польскими властями и польской военщиной.

При рассмотрении этого вопроса необходимо учитывать тот момент, что евреи выступали орудием эксплуатации поляков и украинцев в руках всесильных магнатов, и тем самым они оказались в лагере, против которого в 1648 г. началось восстание казачества во главе с Богданом Хмельницким. Вполне понятно, что в огненном и кровавом вихре этого восстания, направленного против экономического и политического гнета, «сметаются с лица земли угнетатели и притеснители, евреи истребляются наравне с ненавистными народу господами» [16]. В результате событий 1648-1658 гг. число погибших евреев выражается огромной цифрой и колоссальными материальными убытками. Согласно осторожному подсчет}' еврейского летописца Саббатая Когена, погибло 100 тыс. евреев (другие летописцы говорят о нескольких сотнях тысяч), подверглось разгром около 700 еврейских общин и в левобережной Украине исчезли практически все еврейские поселения, многие бежали вглубь Польши и в Западную Европу. Это десятилетие является поворотным моментом в миграции евреев - начинается обратный переход из Польши в Германию, Моравию, Чехию, Голландию, положивший конец блестящей духовной деятельности еврейства в Польше.

В целом можно сказать, что как в средние века, так и в последующее время различные гонения и преследования евреев, процесс отделения их от народов, среди которых они жили, закрепленный средневековыми мракобесами системой гетто (интересно отметить, что, например, в Польше запрет на поселение евреев за пределам гетто исходил не столько от правительства страны, сколько от кагала), способствовали усилению верь: в особую судьбу, в «богоизбранничество», в этническую исключительность.

Здесь необходимо отметить и роль идеологии иудаизма, пронизанной фанатизмом, в укреплении этой веры, что повлекло далеко идущие социальные последствия и для самого еврейского народа, и для других народов. В качестве примера мощно привести главное творение основоположника хасидского учения «Хабад» Старого Ребе (учитель) рабби (уважительное обращение) Шнеура-Залмана из Ляды (1746-1813 ) «Тания», построенное на основе Торы. В ней отмечается, что у каждого еврея, праведника и грешника, имеется две души - одна душа, связанная с кровью человека и оживляющая его тело, представляет собой источник дурных и добрых свойств, другая является частицей божественной души, т.е. еврей по сути своей в равной степени «небесное» и «земное» творение, обладающее божественной и животной душами. Нееврей же имеет только животную душу, которая характеризуется набором исключительно дурных свойств. И хотя излагаемые в этом сочинении принципы гуманизма сами по себе замечательны, идея богоизбранности просматривается весьма четко. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В свете вышеизложенного возникает существенный в теоретическом и практическом плане вопрос: какое будущее уготовано религиозному фанатизму, который проявляется сейчас в некоторых нетрадиционных религиях и культах, а также в христианстве на Западе и в ряде религиозно-политических движений Востока, в том числе различных модификациях исламского фундаментализма? Ответ на этот вопрос весьма непрост. Мир так стремительно сползает к сакрализованному фанатизму, к инстинктивной, нерассуждающей вере, что необходимы значительные усилия в защиту доброго и общечеловеческого благоразумия. Позитивные перспективы выхода мира из сложившейся кризисной ситуации открывает новое политическое мышление, в рамках которого необходимо выработать дифференцированный подход ко всему многообразию содержания и социально-политических функций современных вероучений [1].

Новое политическое мышление позволяет разрушить старые, неадекватные стереотипы мышления относительно противоречивого развития современного религиозного фактора, дает простор плодотворному диалогу между марксистами и христианам [2]. Сегодня возможно понимание того, что религия выполняет роль психологической защиты для определенного склада людей [3], что в перспективе исчезнет политическая и идеологическая функции религии, она будет носить индивидуализированный характер, но отнюдь не будет выполнять функции социального компенсатора. А это означает и новый подход к пониманию религиозного фанатизма, который в будущем в силу процессов деполитизации и деидеологизации религии может стать одним из параметров образа жизни того или иного индивида, не мешая его функционированию как социального целого. Иначе - религиозный фанатизм не есть нечто неизменное, застывшее, он со временем, с изменением природы человека, тоже трансформируется, приобретает новые формы.

В конце XX - начале XXI вв., очевидно, будет происходить усиление религиозного фанатизма, вызванное вполне определенными факторами социокультурного порядка. Прежде всего следует учитывать тот момент, что процесс интернационализации находится в определенном противоречии с культурной самобытностью народов и целых регионов, способствует их активной интеграции в единый культурно-цивилизованный комплекс [4]. Эта тенденция присуща странам Западной Европы, она проявляется в Латинской Америке, в мусульманском мире. Ей подчиняется и Япония, где она выступает в ориентализированном виде, так как объединение по формационному признаку (развитые капиталистические страны) не гарантирует сохранение культурного своеобразия, что заставляет Японию стремиться к созданию определенного культурного окружения. Важной составной частью общности культурно-цивилизованного комплекса является религия. Ее функциональная роль состоит в формировании единых мировоззренческих представлений, жизненных и трудовых ориентации, моральных принципов, что оказывает влияние на социально-политическое поведение того или иного народа. Религия в современном мире выступает в качестве неотъемлемого и активного компонента большинства социально-политических процессов, и это необходимо учитывать при составлении достоверного объяснения и прогнозирования развития как мира в целом, так и его регионов [5]. Ведь подавляющее большинство населения земного шара - верующие, достаточно напомнить, что в мире только мусульман почти 850 млн. человек, и поэтому не считаться с религией и тем более с религиозным фанатизмом в его различных модификациях и трансформациях просто невозможно. Религиозный фанатизм, как показывает история человеческого общества, играет в основном разрушительную роль, в нем проявляются деструктивные силы человека. В науке имеются различные точки зрения на истоки человеческой деструктпвности, которые только частично объясняют этот феномен [6]. Согласно концепции инстинкта, развиваемой З. Фрейдом и К. Лоренцом, основным ее истоком являются инстинкты, детерминированные генетическим кодом. Эти инстинкты, по мнению З. Фрейда, имманентны человеческой природе, причем жажда агрессии, действующая вне сферы сознания, стремится к высвобождению собственной энергии: отсюда акты уничтожения, грубости и жестокости. Эти акты могут проявляться либо в открытой форме, либо в замаскированном виде, могут быть направлены на внешний или внутренний мир индивида. Невозможность разрядки деструктивного потенциала приводит к психопатологическим расстройствам. Фрейдовский подход к пониманию этой проблемы является одним из наиболее пессимистических воззрений на природу человека.

Представления З. Фрейда отнюдь не принадлежат прошлому, они возродились в концепции известного этолога К. Лоренца, исходящей из гипотезы о филогенетически запрограммированном инстинкте агрессии. Однако в отличие от отца психоанализа, К. Лоренц считал, что этот инстинкт не столько направлен на разрушение, сколько увеличивает вероятность выживания отдельных индивидов и человечества в Целом, облегчая приспособление к изменяющемуся и враждебному окружению. Благодаря инстинкту агрессии, индивид полнее удовлетворяет элементарные потребности, устанавливает свое место в иерархии группы, регулирует отношения с другими видами. Такие положения в некотором смысле находят подтверждения, так как агрессия, приводящая к уничтожению организма, превращается в символическое и ритуальное поведение, вызывающее чувство угрозы у непокорных, но не ведущее к концу жизни.

Войны, преступления и акты агрессии, зачастую облеченные в одежды религиозного фанатизма, являются неотъемлемым компонентом истории рода человеческого. Люди, как уже отмечалось, представляют собой единственный вид, который постоянно совершает массовые убийства. Согласно подсчетам, по меньшей мере 3 млрд. человек погибли в ходе 14 тыс. войн.

Несмотря на частичное подтверждение, концепция инстинкта недостаточно документирована. Многие факты антропологии и социальной психологии свидетельствуют против ее положений [7]. Человеческие коллективы и группы в значительной мере отличаются друг от друга уровнем агрессивности и жестокости. История, начиная с ранних этапов развития общества и кончая современным, свидетельствует о том, что «развитие жестокости не прерывалось на первых ступенях цивилизации, что оно прогрессировало рука об руку с нею, и если на первых порах, у фиджийцев и индейцев, прогресс шествовал по колено в крови, то в древневосточных и классических государствах он погрузился в нее уже до пояса, а в новейшей Европе... по горло» [8J. Уровень агрессивности и жестокости возрастал по мере развития цивилизации, во всяком случае, наши далекие предки не вели борьбу за идеи, символы и утопии. Неадекватно действительности оказалось положение К. Лоренца о том, что развитие спорта и других занятий подобного рода, в которых можно избавиться от излишней энергии, уменьшает вероятность агрессивных и жестоких действий.

В свете изложенного выше представляет определенный интерес положение американского социобиолога Э. Уилсона о том, что у человека нет общего инстинкта агрессии, ответственного за человеческую жестокость и массовые убийства [9]. Убеждение в существовании такого инстинкта имеет в большей степени мифические, нежели эмпирические истоки - оно позволяет весьма легко объяснить любое зло, творимое в мире. На наш взгляд, более приемлема гипотеза о том, что биологическое наследование человека только делает возможным обучение агрессивному поведению, не абсолютизируя его проявления.

Многие современные ученые принципиально отбрасывают парадигму инстинктов и ищут истоки войн, вооруженных конфликтов и разрушительной деятельности в социальных и экономических противоречиях, в институциональных структурах, в экспансионистской политике.

В соответствии с таким стилем мышления отнюдь не природа, а история общества и индивидов несет ответственность за человеческие преступления и жестокость. Так как по природе человек не является ни добрым, ни злым, ни ангелом, ни дьяволом, то он только в процессе обучения, в процессе социализации становится благородным или жестоким, мягким или гневным [10]. Истоки подлости, жестокости и преступности находятся вне человека, во внешних условиях. «Одень человека в униформу, - говорят сторонники этой точки зрения, - сформируй у него соответствующую идеологию о его исключительности, покажи ему потенциального врага, представляющего собой источник зла, и дай ему в руки орудия репрессии, тогда увидишь, что этот индивид, воспитанный в духе христианского милосердия, забудет о любви к своему ближнему и покажет свои когти» [11]. В этом подходе индивиды и группы рассматриваются как (объекты манипулирования внешними обстоятельствами, и подобно фигурам на шахматной доске.

Такие утверждения имеют определенную эмпирическую (основу и в функционировании нацистского режима, и в психологических экспериментах. Например, экспериментах американского психолога Ф. Зимарда, в которых студенты-добровольцы выполняли роли заключенных и надзирателей в ходе моделирования тюремных отношений. Однако парадигма социокультурной детерминации деструктивного, агрессивного поведения человека не является достаточно убедительной. Она не может дать ответ на вопрос: если деструкция и агрессия обусловлены только социокультурными условиями, то почему они присущи всей истории человеческого общества? Средневековые войны были к менее жестокими, чем войны двадцатого века, несмотря за то, что мир весьма сильно изменился в социокультурном плане. Да и эмпирические исследования Зимбарда показали, что не все люди в одинаковой степени поддаются эциальному давлению, что не все изменяют свою идентичность под влиянием социальной роли (не все были жестокими с «заключенными» согласно тюремному регламенту, некоторые выказывали симпатию к ним).

Учитывая слабости указанных двух гипотетических концепций, психологи и социологи ищут третий путь в объяснении деструктивного характера человеческой деятельности. В связи с этим заслуживает внимания подход Э. Фромма, согласно которому сторонники обоих направлений игнорируют роль личности в исполнении деструктивных действий [12]. Ведь они исходят из того, что человек контролируется бессознательными инстинктами или внешними обстоятельствами. И вместе с тем упускают из виду самостоятельность индивида и его ориентированность на те или иные идеалы. «Человек не свободен выбирать между тем, чтобы иметь, и тем, чтобы не иметь «идеалы», - пишет Э. Фромм, - но он свободен выбирать между различными идеалами, между служением власти, разрушению или служением разуму и любви. Различаются люди именно тем, в какие идеалы они верят... Как лучшие, так и самые сатанинские проявления в человеке суть выражение его «идеализма», его духа, а не движений плоти. Поэтому релятивизм, согласно которому ценными оказывается любой идеал или любое религиозное чувство, опасен и ошибочен» [13]. Истинные причины деструктивной деятельности, таким образом, лежат в сфере интересов человека и групп, выраженных в идеалах.

Ограниченность приведенных концепций состоит в том, что ни одна из них не позволяет наиболее удовлетворительно объяснить действие Танатоса (инстинкта смерти). Однако их ценность в том, что они высветили сложный характер явления человеческой деструктивности. Это явление, как верно подметил Й. Козелецкий, нельзя объяснить, исходя как из генетического наследования, так и из общественной структуры, ибо это упрощение антропологической природы человека [14]. Деструктивная деятельность человека детерминирована многими факторами, среди которых существенную роль играют врожденный компонент, процесс социализации и спонтанная активность индивида.

На наш взгляд, представляет интерес объяснение деструктивного характера человеческой деятельности с позиций «катастрофных» механизмов усложнения форм организации материального мира. Человек представляет собой как бы результат единого мирового процесса. В науке сейчас становится все более понятным, что «единый мировой процесс — это не просто игра случая, а непрерывное усложнение организации, происходящее в результате взаимодействия объективной необходимости со столь же объективной стохастичностью нашей Вселенной» [15]. Само положение о непрерывном усложнении организационных форм относится как к миру природы, так и к социальным формам организации материи. Законы физики, химии, биологии, социологии и другие принципы отбора устанавливают определенные границы изменения состояний системы, своего рода «каналы», внутри которых могут протекать процессы эволюции системы (человека, групп и общества).

На каждом уровне материального мира действуют свои эволюционные «каналы», а именно: в космосе периодически происходят катастрофы (взрываются галактики, образуются сверхновые и новые звезды и т.д.), в мире живой природы также известны такие случаи (вымирание тех или иных видов и популяций животных и др.). История же социального мира. буквально пронизана самыми различными катаклизмами -здесь и войны, и резолюции, и гибель ряда цивилизаций, и различные социальные потрясения, происходящие, зачастую, под флагом религиозного фанатизма. Необходимо отметить, что на каждом уровне материального мира существуют свои особенности проявления катастроф, и вместе с тем - это универсальное явление, способствующее эволюции мира. В применении же к человеку следует учитывать космический аспект его природы. В целом можно говорить о сложном характере природы человека, включающей в себя космический биологический, психический, культурный и социальный уровни в их переплетении и взаимосвязи, В свете этого становится понятным положение о детерминированности деструктивной деятельности человека такими факторами, как врожденные инстинкты, процесс социализации и спонтанная активность индивида. Именно его спонтанная активность, интересы, сформированные в процессе социализации и в ходе изменяющейся жизни, играют существенную роль в инновационной деятельности. Она нацелена на выход за рамки существующего мира человека, что требует разрушения старых социальных структур н условий. При этом возникает ответная реакция со стороны старых социальных структур, выражающих интересы господствующих, консервативных классов или социальных групп и слоев. Поскольку на всем протяжении истории человечества религия н ее традиции пронизывают буквально все сферы его жизнедеятельности, постольку в катастрофическом столкновении консервативных и новаторских тенденций с обеих сторон в качестве эффективного оружия борьбы использовался религиозный фанатизм в его различных модификациях.

В процессе адаптационного развития социальной системы «катастрофные» механизмы дают возможность возникновению новых и различных вариантов эволюции, причем религиозный фанатизм, вписанный в эти механизмы, представляет собой своеобразный «запал» культуры, который приводит к взрыву конкретной социальной системы. Достаточно вспомнить эпоху Реформации, положившую начало крушению феодальной системы н начало капиталистической. Вполне понятно, что религиозный фанатизм в качестве детонатора социального взрыва и его идеологической формы не обязательно приводит к абсолютному разрушению. Социальная катастрофа может стимулировать и новый вариант развития социальной системы, и новую духовность. Так, исследования генезиса современной науки показывают значимость кальвинизма, хотя в начале и в ограниченней форме, в формировании науки нового времени путем предоставления человеку немыслимой в рамках католицизма свободы «мирской деятельности» [16], а также протестантской этики, внесшей значительный вклад в созидание энергичного, активного субъекта деятельности и познания, без которого не смогла бы функционировать система капитализма.

Теперь можно рассмотреть будущее религиозного фанатизма, исходя из катастрофного характера развития социальной системы. В процесс развития любой социальной системы или любого культурно-цивилизационного комплекса включены человек и социальные группы с присущими им субъективным, инвариантным пониманием мира и принятием решений. Поэтому появляются многообразность и неопределенность возможных вариантов развития в этих системах или комплексах [17]. Это значит, что в цивилизационно-культурных комплексах стран Западной Европы, Латинской Америки, мусульманского Востока и азиатско-тихоокеанского региона с культурообразующим центром, расположенным на Японских островах, религиозный фанатизм будет играть различную роль и возможны его разнообразные модификации и трансформации.

Весьма интересные процессы происходят в Японии, Стране Цветущей Вишни, которая на основе экономического могущества, используя свой потенциал культуры, стремится достойно встретить XXI в. и распространить свое господство прежде всего в азиатско-тихоокеанском регионе, близком ей по своему культурному наследию. Заслуживают внимание размышления известного японского религиозного и политического деятеля Дайсаку Икэды, посвященные развитию мира в наступающем тысячелетии [18]. Он является лидером религиозно-политической организации Сокагаккай, основанной на принципе слияния политики и религии, и объединяющей несколько миллионов японцев. Д.Икэда подчеркивает, что некоторые теории буддистского движения, которые относили к научной фантастике, например теория о создании общемировой федерации, теперь, в условиях распространения в мире нового политического мышления, оказываются не столь уж и утопическими.

Замечательно и то, что ошеломляющий экономический рост Японии и культурно-родственных ей стран позволяет характеризовать наступающий XXI в. как «век Тихого океана», когда во всю силу проявится плодотворность азиатских обществ. Одной из причин такого быстрого роста являются характерное для азиатских культур групповое сознание, готовность людей к самопожертвованию во имя блага группы, где личные интересы отнесены на второй план. Такие черты могут дать в следующем веке этим народам большие преимущества перед народами западных стран, где люди стремятся, прежде всего, получить еще большие права, а чувство обязанности перед обществом все больше исчезает. Дайсаку Икэда солидарен с точкой зрения ряда ученых, таких как американский футуролог О. Тоффлер, польский ученый Я. Кучиньский, о наступлении в XXI в, эпохи Азии и Тихого океана, где «Япония должна взять на себя руководящую роль в процессе постепенного перехода от западной цивилизации к новой, тихоокеанской» [19].

XXI в, мыслится как век победы культуры над политикой, силы человеческого духа над силой оружия, что предполагает диалог между разными культурами. Ведь они по самой своей сути вписаны в мирную деятельность людей, а конструктивный обмен культурными ценностями требует прежде всего, чтобы люди были взаимно терпимы к культурным особенностям. Они должны быть всегда готовы считаться с точкой зрения других, всегда быть способными видеть мир не только с одной, узкой перспективы, а с возможно наибольшего числа точек зрения. Подчеркивая культурное равноправие, Дайсаку Икэда обращает внимание на то, что «культурно-историческое значение века Азии и Тихого океана состоит в том, что контроль властью и оружием будет заменен контролем культурой и человечностью» [20]. Однако возникает вопрос: какая культура будет доминировать в наступающем веке и осуществлять контроль? Логика событий и подтекст размышлений Дайсаку Икэды не вызывают сомнений, что в качестве таковой выступает японская, впитавшая в себя принципы синтоизма, конфуцианства и буддизма и пронизанная фанатическим духом самурайства.

На то, что XXI в, будет веком доминирования восточных цивилизаций с их мощными религиозными традициями, указывает, на наш взгляд, и начавшийся процесс перемещения мирового потенциала культуры с Запада на Восток. Подобное происходило и в VI в. н. э., когда «темные» века западной цивилизации совпадали с золотым веком византийской и исламской культур [21]. Известный американский футуролог О. Тоффлер пишет: «Сейчас «развивающиеся» страны опасаются, что распространение компьютеризации вестернизирует их культуры. Но ведь можно представить также и нечто прямо противоположное - что способ нашего мышления, создание компьютеров или программ, может принять иной характер по мере того, как к этой сфере подключаются незападные культуры» [22]. Действительно, необходимо считаться с тем, что компьютеры получают все более широкое распространение в Азии. Китайцы разрабатывают свои собственные речеразличительные системы, которые могут обрабатывать их идеографический язык. Дипломированные специалисты Индии или Сингапура создают программы для американских компьютеров. Интеллектуальная жизнь в Мехико более интенсивна, чем во многих европейских столицах. Итак, вполне возможен мощный поток финансового, культурного и прочего влияния Востока на Запад.

В определенном смысле с мнением О. Тоффлера смыкается точка зрения крупного мексиканского философа Л. Сеа [23], согласно которой то, что азиат взял из европейской культуры, не является собственно культурой, т.е. не является способом бытия, мировоззрения, а - только их орудиями и техникой. Азиат считается наследником весьма древней куль» туры, которая передавалась от отца к сыну, он чувствует . себя ее господином. Его мировоззрение резко отличается от европейского. Современность показывает, на что способен азиат, использующий европейскую технику и собственное, - совершенно иное, миропонимание. «Будущее европейской к культуры, — подчеркивает Л. Сеа, - ему безразлично, и он; очевидно, будет стараться ее уничтожить, если она и дальше будет проникать в его собственный мир» [24]. Насколько сбудется данный прогноз - покажет время. Тем не менее, Япония уже готовится осуществить свою экспансию тихим, мирным путем при помощи культуры, как наиболее действенного средства. Ведь самый изощренный и опасный контроль — это контроль в виде культуры. Вот почему, по мнению Дайсаку Икэды, культурная замкнутость должна уступить место открытости, и мы должны мыслить и действовать прежде всего как люди, а не как граждане отдельных стран. «Если новое (необуддистское. - В. 17.) мировоззрение строить на принципе обращения внутрь человека, то такой подход безграничен, поскольку включает мир живого, растений, представляет собой открытую систем в отличие от закрытой системы механистического мировоззрения, замыкавшегося на собственной ограниченной логике. Для создания такой основы мировоззрения необходимо поощрять развитие взаимодействия всех форм человеческой деятельности, в том числе науки и религии» [25]. Однако само по себе мировоззрение действовать не может, для этого необходим определенный тип носителя культуры.

И самое интересное заключается в том, что для экспансии японской культуры сейчас стоит задача формирования людей с отличной от западной системой ценностей, способных к восприятию чужих культур, к участию в диалоге между Западом и Востоком, к расширению сотрудничества развитого Востока с Востоком развивающимся. После войны в Японии наряду с ростом национального самомнения происходит постепенное отрицание стереотипа идеального японца: человека сверхвысокой организованности и трудолюбия, полностью зависящего от своей социальной группы и подчиняющегося строгой общественной иерархии [26]. Именно такого типа люди подняли экономику Японии, именно они занимаются различного рода дзэнскими боевыми искусствами (каратэ-до, айкидо, кюдо, кэндо и др.) для культивирования «чувства превосходства над другими, сознания своей избранности и вседозволенности, наконец, для использования владения ими в корыстных целях — получения власти и денег»- [27].

Сей час требуется модель нового типа личности, которая должна преодолеть националистические предрассудки и инертность в мышлении, быть способной на единоличное руководство и готовой рисковать. Исторический прецедент такие люди осуществляли модернизацию в эпоху Мэйдзи — буржуазной революции во второй половине XIX в. [Динамичный, энергичный, способный воспринимать непрочные для японцев морально-этические нормы, адаптироваться к чужой культуре и вместе с тем уметь прививать и японскую систему ценностей - вот образ нового «интерационального» японца, вот каким должен выглядеть японец XXI в. в глазах мирового сообщества [28]. Понятно, что фанатичный японец такого религиозно-культурного типа может осуществить культурную экспансию Японии прежде всего в тихоокеанско-азиатеком регионе, а затем уже в остальном мире. В целом можно сказать, что в Японии и в странах, находящихся под ее влиянием, традиция религиозного фанатизма в будущем будет почти полностью скрыта в недрах ее культуры. Эффективность ее воздействия обусловлена присущим ей механизмом заимствования - универсальным принципом, суть которого состоит в приращении чужих культурных ценностей на основе существующих культурных традиций, но ни в коем случае не отрицании их. Однако следует учитывать, что «канал» эволюции японской цивилизации пересекается с «каналом» эволюции западной цивилизации, стремящейся ограничить японскую экспансию, влекущую за собой стохастичность.

В отличие от религиозного фанатизма японцев, как бы растворяющегося в культурной экспансии и трансформирующегося; в национальный фанатизм, иной характер носит мусульманский фанатизм. О его жесткой, кровавой форме свидетельствует экстремистская деятельность многочисленных исламских НРПО - поджоги зданий, водители-камикадзе, направляющие груженые автомашины против мирных людей, похищение и убийства заложников, вооруженные выступления и т.д. [29J. Подобного рода индивидуальный терроризм, осуществляемый в ряде арабских государств, распространяется на другие регионы мира, приобретая международный характер, И если прогнозировать будущее исламского фанатизма, то на перекрестке «эволюционных каналов» западной и мусульманской цивилизации может возникнуть несколько вариантов развития этих миров и соответственно функционирования религиозного фанатизма. Здесь хотелось бы сказать, что в исламе наряду с фундаментализмом существуют еще три типа религиозного сознания, а именно: традиционное или ортодоксальное, характерное для классов и групп, относящихся к эпохе докапиталистического развития (крупные и средние торговцы, феодалы, полуфеодалы, значительная часть духовенства, ремесленники и т.д.); модернистское или реформаторское, присущее мусульманской буржуазии и вообще правящим группам, стремящимся к использованию принципов ислама в современном государстве построенном по европейскому образцу и адаптированно мусульманской догматики к современным условиям; секуляризованное -его идеологи и политики считают что ислам мешает прогрессу, поэтому он должен быть делом совести каждого, а поведение мусульманина должно ориентироваться на общечеловеческие ценности [30].

Носители традиционного типа сознания считают, что мусульмане должны терпимо относиться к явлениям окружающей жизни, которые не согласуются с их религиозными чувствами и представлениями, иными словами, все должно оставаться по-старому, ничего не нужно менять. Для носителей религиозного сознания реформистского типа характерен абстрактный гуманизм, принципы которого излагаются в концепциях так называемого «исламского социализма», претендующего на третий путь развития в отличие от капитализма и социализма. И, наконец, представители секуляризованного ислама подчеркивают необходимость использовать достижения науки и техники для решения острых социальных и экономических проблем, отводя вместе с тем роль основы культуры мусульманской духовности. Понятно, что данные типы религиозного сознания характеризуются вполне определенной терпимостью к происходящим явлениям в окружающей среде.

Не следует упускать из виду и то, что некоторые мелкобуржуазные идеологи нигилистически относятся к исламу, переоценивают влияние его реакционного наследия на человека, считают радикальные методы преобразования мусульманского общества основными методами достижения общества социальной справедливости, построенного на основе высокоразвитой техники и науки. Наличие нескольких вариантов развития мира ислама и многообразие типов религиозного сознания с точки зрения «катастрофного» механизма развития ведет к тому, что невозможно предсказать, по какому из вероятных «каналов эволюции» пойдет его развитие [31]. А также нельзя в отдаленной перспективе начертать и пути религиозного фанатизма исламского типа. Можно только говорить о вероятности осуществления того или иного варианта. Бесспорно одно: до тех пор, пока не восторжествуют императивы нового политического мышления, пока будут живучи стереотипы старого, в мире ислама будут проявляться фанатические амбиции фундаменталистов, особенно опасные при наличии оружия массового уничтожения.

Своеобразные процессы идут в культурно-цивилизационном комплексе стран Латинской Америки. Например, становление в рамках католицизма особой народной религиозности, стимулировавшей «теологию освобождения» [32]. Представители «теологии освобождения» акцентируют внимание на важности «политико-освободительной миссии церкви», на необходимости революционных преобразований общества для решения острых социальных и политических проблем. Это новое направление в латиноамериканской теологии возникло по инициативе группы католических и протестантских мыслителей, неоднородной по своему составу. Общим для всех его внутренних ответвлений является видение фундаментального онтологического момента - политического отношения «человек - человек» во всей его многогранности [33]. Исходным пунктом «теологии освобождения» является определенный религиозный опыт, выражающий новое открытие Христа в пользу бедных, эксплуатируемых классов и слоев населения Латинской Америки.

На встрече в Эскориале в 1972 г. были четко сформулированы наиболее существенные черты «теологии освобождения», общие для ее подразделений. Прежде всего подтверждено, что речь идет о новом теологическом проекте, истоками которого служат новый духовный опыт - политический и революционный «праксис», причем «политический» здесь не означает политику конкретной партии, а «революция» не есть синоним насильственных действий [34]. «Праксис» освобождения является политическим и революционным, потому что он стремится к преобразованию существующих на латиноамериканском континенте несправедливых структур. Любая деятельность человека имеет политическую окраску, а революционный фактор проявляется в творческом стремлении качественно нового человека, нового общества и новой культуры [35].

Один из теоретиков «теологии освобождения» - Хуан Сканнон отмечает в своей программе пророческий характер этой теологии, в которой вера интерпретирует латиноамериканскую действительность в свете слова Божьего. В свою очередь, эта вера сама реинтерпретируется с точки зрения определенной социокультурной ситуации, в данном случае «теология освобождения» создает собственную, отдельную герменевтику. Через призму латиноамериканской действительности открывается смысл освобождения Бога из «Книги Исхода». Одновременно вместе с нсторнко-политическим измерением христианства открывается трансцендентальный смысл исторического действия, смысл спасительного характера политических событий и символической ценности разнородных движений за освобождение человека [36]. Такая программа вызвала интерес и критику среди теологов освобождения. Особый интерес представляют «вторая генерация» теологов освобождения, а среди них направление радикальных теологов.

В плане нашего исследования заслуживает внимания именно теология революционных групп, так как в начальном периоде они формулировали «идеологические основы» христиан, непосредственно участвующих в революционной борьбе. Здесь привлекает сильный социальный радикализм

этой разновидности революционно-демократической идеологии [37], так как с ним связан фанатизм, проявляющийся во всевозможных разновидностях экстремизма, будь он теистический, атеистический, традиционалистический или революционный. Для всех разновидностей экстремизма характерна одна картина мира - двумерного, контрастного, черно-белого, четко разделенного на положительные и отрицательные полюса. К чему ведет опредмечивание этого, было уже показано на примере нацизма и терроризма.

Следует учитывать и действие ряда фанатичных религиозных организаций и сект, разворачивающих активную деятельность на латиноамериканском континенте. Орден иезуитов, игравший в прошлом ведущую роль в духовной конкисте латиноамериканских стран, ныне представляет собой самую радикальную струю в «теологии освобождения». Его члены выступают против военно-полицейского гнета, против империалистической политики, стремятся освободиться от власти Ватикана и приспособиться к социальным переменам в культурно-цивилизационном комплексе Латинской Америки. Тенденция к либерализации «черной гвардии» Ватикана привела к ее разжалованию и смене клерикально-светской организацией «Духовное общество Св. Распятия и Опус деи» [38].

Эта организация, кратко называемая «Опус деи», была создана в 1928 г. за несколько лет до франкистского мятежа в Испании титулованным священником-мракобесом Хосе Перальтой из фанатиков-мирян. Их католическое рвение проявляется повседневно в общении со своими начальниками и подчиненными, друзьями и недругами, к ним относятся министры и генералы, банкиры и промышленники, университетские профессора и издатели газет и прочие лица. «Опус деи» имеет громадную «закулисную» власть над теми, кто в католическом мире находится у кормила власти. Эта фанатическая религиозная организация заняла место ордена иезуитов и активно действует в латиноамериканском регионе, поддерживая авторитарные и фашистские режимы [39]. Наряду с нею здесь орудуют и многочисленные протестантские секты, проповедуя среди обездоленных и отчаявшихся людей классовое и расовое равенство, аскетизм для того, чтобы использовать люмпен-пролетарскую среду в осуществления экстремистских целей латиноамериканских диктатур- В целом можно сказать, что в культурно-цивилизационном комплексе стран Латинской Америки происходят тоже неоднозначные процессы, однако вполне вероятно усиление религиозного фанатизма для решения социально-политических проблем в условиях крайних ситуаций на базе индивидуализма с его стремлением к анархии и «гипердемократии» масс [40]. Как заметил испанский философ Ортега-и-Гассет, масса «питает смертельную ненависть ко всему иному» [41]. Индивидуализм тоже ведет к нетерпимости, к инакомыслию, крайности же сходятся, и в условиях религиозной насыщенности повседневной жизни вполне может произойти взрыв религиозного фанатизма на латиноамериканском континенте.

Сейчас наблюдается своеобразный «взрыв» различных мистических сект, пророков, вещающих о конце мира, знахарей, парапсихологов или телепатов, западных «гуру» и т.д. Причина в распространении мнения, что в конечном итоге жизнь бесплодна и бессмысленна. Для того, чтобы жизнь была более или менее «сносной», необходимы искусственные возбуждения, уход в забвенье. Индивид, придерживающийся таких взглядов, делает попытки найти выход в утопии одиночества, коммунах и различного рода религиозно-мистических сектах. Члены объединений йогов, дзэн-буддистов, суфиев и других исповедуют восточные религиозно-мистические учения, употребляют ЛСД и марихуану, слушают «психоделическую» музыку, стремятся к ; экстазу и другим сильным переживаниям. Современный мистицизм многолик. Это признание сверхъестественной сущности явлений общества, объяснение событий в жизни людей предначертаниями судьбы, истолкование различных открытий в естествознании как доказательства существования таинственных сил и т.д. Мистичны по своей сути такие религиозно-философские идеалистические учения, как теософия, антропософия и т.п. Проповедники мистицизма используют в своей деятельности восточные верования и культы Индии (буддизм, брахманизм, йога), Китая (даосизм), Японии (дзэн-буддизм), Ирана (суфизм), иудаизма (каббала и хасидизм); пережитки первобытной веры в духов (спиритизм), в волшебные безликие силы (оккультизм), в колдовское «лечение» ( парамедицина ) и т.д.; различные формы магии в быту (гадание, суеверные приметы и пр.). Делаются попытки мистифицировать все явления жизнедеятельности людей, что может привести к распространению насилия под флагом мистического фанатизма.

Аналитические исследования деятельности религиозно-мистических сект и культов на Западе, в том числе и ашрамов (религиозной организации с харизматическим лидером во главе), показывают, что в некоторых из них культивируется репрессивный тип личности [42]. Например, современный индийский мистик Раджниш считает, что индивид в результате психотренинга должен освободиться от всего навязанного ему извне, чтобы достичь божественной реальности, что насилие присуще природе человека и его необходимо выплеснуть во вне - на данное общество. Высказывается предположение, что из ашрамов Раджниша во время занятий буквально выколачивается страх перед физическими страданиями, чтобы индивид мог считать себя в числе «живых освобожденных» [44]. Это весьма похоже на эзотерический психотренинг, культивировавшийся в высших эшелонах «ордена СС» и выковавший «сверхчеловека». В целом можно сказать, что культивируемая идеология «тотального освобождения» в рамках религиозно-мистических сект раджнишевского типа — культ нравственно неопределенной свободы личности, ненависть к цивилизации, сакрализация насилия — может привести к миру антиутопии в духе де Сада. Не исключено, что в культурно-цивплизационном комплексе стран Европы возможно установление тоталитарных режимов с их религиозным или кзазирелигиозным фанатизмом, преследованием инакомыслящих, с насилием и террором.

Итак, возникает вопрос о возможных путях исключения из жизни религиозного фанатизма как фактора негативной политизации общественной жизни. Одним из существенных условий этого являются конструирование будущей глобальной рациональности, всемирного мироощущения на основе взаимообогащения культур Запада и Востока и установление справедливого порядка в мире. Ведь сейчас человечество превращается в социальный суперорганизм, в единую планетарную систему, происходит формирование единого планетарного мышления. Процесс интегрирования различных культурно-цивилизационных комплексов в единый комплекс мировой культуры и цивилизации в перспективе открывает путь к самореализации человека, к раскрытию всех его физических и духовных творческих потенций. Реализация индивидуального субъекта деятельности и познания может осуществляться только через коллективного субъекта, существование же последнего невозможно без универсального субъекта, каковым является целостное человечество.

В рамках этого планетарного субъекта будет установлен новый мировой порядок, гарантирующий безопасность народов и будущее последующих поколений. Иными словами, речь идет о праве жить в мире, выбирать собственный путь развития, направленный на социальную справедливость, собственную культуру и многие другие ценности, которые придают смысл человеческой жизни. А это значит, что будет широкое поле для творческой деятельности человека, свободное от авторитаризма, догматизма, религиозного фанатизма и экстремизма. Независимо от того, верят ли в небесный рай или предпочитают его создавать на земле, люди должны отстоять жизнь от уничтожения и передать ее последующим поколениям вместе с верой в общечеловеческие идеалы и ценности. Именно такие горизонты и открывает перед человечеством новое политическое мышление, все более широко входящее в практику мировой политики.

Мир человечества, как ансамбль культур и цивилизаций, должен быть полиморфным, где контакты осуществляются на принципах терпимости и гуманности. Такие контакты предполагают взаимное доверие, признание и уважение чужих культурных ценностей, манер и форм поведения, обычаев и традиций, корректность и гуманность. В результате контакта появляется личность, которая имеет обширную информацию, богатые чувства, устойчивые убеждения и гибкое мышление, склонная к эмпатическому сопереживанию. Контакты между культурами ведут, с одной стороны, к упрочению и разнообразию этнических форм, с другой -к формированию живой картины единства мира в его многообразии. Контакты между культурами на основе равенства в конечном итоге приведут к тому, что культуры мира представят собой красочную картину, в которой каждая из них призвана дополнить и сообщить ценность всему целому -мировой культуре. Иными словами, формирующаяся мировая культура - это сложное многообразное единство, симфоническая целостность, основная роль в которой отведена принципам ценности творческой личности.

Изложенный в данной монографии материал позволяет сделать определенные выводы в отношении религиозного фанатизма, который представляет собой довольно сложный биопсихосоциокультурный феномен.

Прежде всего следует отметить, что религиозный фанатизм выполняет определенные функции в развивавшейся социальной системе и служит для достижения вполне конкретных целей тех или иных слоев или групп общества. Сам феномен религиозного фанатизма необходимо рассматривать в его историческом развитии, когда он претерпевает различного рода метаморфозы, когда в определенных случаях религиозная нетерпимость трансформируется в либерализм и религиозную терпимость, как это произошло с протестантским фанатизмом на протяжении нескольких (веков. Особенно опасен религиозный фанатизм, используемый в политических целях, т.е. когда происходит политизация религии и фанатизма как ее крайней формы. Политизация религии может привести к весьма опасным и поистине непредсказуемым последствиям в наше время, когда в руках политиков находятся средства массового уничтожения - ядерное, химическое, биологическое и другие виды оружия.

В монографии на основе использования математической теории катастроф предсказано возможное будущее религиозного фанатизма во всем мире и в нашей стране, а именно: тенденция к усилению. Это следует из состояния мира в конце XX в. в связи с обострением социальных противоречий в различных регионах мира - в Латинской Америке, на Ближнем Востоке, в Советском Союзе и т.д. В качестве примера можно привести кровопролитные столкновения осенью 1990 г. между индусами-фанатиками и мусульманами в ряде индийских штатов, унесшие сотни человеческих жизней. В общем плане наибольшую угрозу миру не только для региона Ближнего Востока, но для всего мира представляет мусульманский фанатизм, который пользуется государственной поддержкой и связан также с различными террористическими и экстремистскими организациями. Весьма примечателен случай с писателем Салманом Рушди, чье произведение вызвало шок у мусульманских фанатиков. В итоге за его голову была назначена правительством Ирана награда в размере 5 млн. долларов (правда, потом ситуация с Салманом Рущди несколько смягчилась). Возрастает опасность религиозного фанатизма мусульманского и униатского толка в Советском Союзе вследствие социальной нестабильности.

Усиление религиозного фанатизма особенно нетерпимо на фоне поиска диалога между представителями различных конфессий, причем опасность религиозного фанатизма состоит, в частности, в том, что он противодействует формированию нового политического мышления в отношении к различным религиям.

В монографии изложен материал, который показывает пути снижения уровня религиозного фанатизма и который позволяет сделать соответствующие выводы о его исключении из коммуникации между народами и государствами.

<< | >>
Источник: Поликарпов B.C., Поликарпова В.А.. ФЕНОМЕН ЧЕЛОВЕКА - ВЧЕРА И ЗАВТРА. Ростов-на-Дону,1996. - 576 с.. 1996

Еще по теме §IV БОГОИЗБРАННЫЕ ИЗГНАННИКИ:

  1. ИЗГНАННИК ИЗ ОБЩЕСТВА
  2. Изгнанники холодных степей
  3. НИКАНОР из Стагиры
  4. СИФНОС
  5. ВАКХИЛИД (505 в Иулиде на о. Кеос - ок. 450 до н.э.)
  6. АДРАСТ
  7. ПОМПЕЙ, Секст (ок. 75 - 35 до н.э.)
  8. Люций Корнелий Цинна
  9. ЦИННА
  10. Конспект лекции
  11. СИНАГОГА
  12. 42.. Последовательность Марианской ВОЙНЫ
  13. Решение об остракизме было правомочно принять только народное собрание с числом участников не менее 6 тыс.
  14. ДЖЕЙМС ОЛДРИДЖ (р. 1918)
  15. Экономическое и общественное развитие греческих городов-государств
  16. ФРЭНСИС ТРОЛЛОП (1780—1863)
  17. Уильям Брэдфорд (William Bradford) (1590-1657)
  18. Философия западников
  19. Симплиций